03-04-2017

Комендант Межигорья: «Простые люди сохранили имущества на 5 миллиардов гривен»

Комендант Межигорья Денис Тарахкотелик в эксклюзивном интервью информационному агентству «Медиа поток» рассказал о том, как из обычного предпринимателя он превратился в хранителя имущества экс-президента, что сейчас происходит с Межигорьем, а также о трудностях, с которыми община Межигорья сталкивается каждый день.

– Как вы стали комендантом Межигорья?

– Стал комендантом, не преследуя какие-то должности, статус, не знаю даже как это назвать. В те первые дни, с 22 февраля [2014 года] по 27 февраля как-то об этом и не думалось. Я, как и вы, как и другие граждане Украины, что мог, то и делал, как мог, так и жил.

После вывода внутренних войск, мне позвонили и сказали, что «Самооборона» объявила штурм Межигорья. Решили поехать посмотреть, что к чему. Для чего поехали? Чтобы не допускать критических ситуаций в плане провокаций или каких-то силовых контактов.

– Того же мародёрства, например?

– О мародёрстве никто и не думал – понимали, что уже никого нет. Когда я приехал на центральный контрольный пункт, здесь уже было около 500-700 человек – активисты, «Самооборона» в касках, журналисты. Все стояли, кричали, кто-то лез на забор. Выяснилось, что люди ещё не заходят из-за того, что сообщили будто здесь всё заминировано – растяжки и тому подобное.

Во время Майдана я блокировал там четвертый выезд – я знал, что здесь есть выезд ещё другой. Мы с братом вдвоем приехали, и я говорю: «Поехали посмотрим, что там происходит». Мы подъезжаем туда, а там человек, может, 20 стоит активистов. Видно, что с Майдана, видно, что простые люди с села. Я спросил, какая здесь ситуация, где охрана. Они говорили, что не знают, а при этом все было открыто. Я и зашёл.

Зайдя, сразу встретил четверых – начальника Управления государственной охраны, начальника охранной фирмы, которая здесь была, ещё какой-то сторож и водитель. Мы познакомились, я спросил их о ситуации, рассказал слухи о растяжках. Они удивились, говорят, нет здесь ничего, ничего не заминировано. «Где охрана?», — спросил я. А начальник УГО сказал, что никаких команд больше не поступало с ночи, и он самостоятельно принял решение вывести государственную охрану, оружие, все, чтобы не допустить вооруженных противостояний.

В ходе обычной беседы стало понятно, что мы – вменяемые люди, без каких-то лозунгов. Начальник УГО рассказал, что всё открыто. Я попросил провезти меня по территории, так как даже представления не имел, что такое Межигорье, чтобы придумать, как выйти из ситуации.

Мы проехались по территории, которая тогда казалась просто огромной – я не полностью даже осознавал тот масштаб. После этого мы вернулись на прежнее место, и начальник УГО говорит: «Денис, я единственное, что попрошу – если можешь, обеспечь мне охрану, а то покинуть территорию без приказа генерала не могу. Генерала на связи нет, поэтому я вынужден быть здесь».

Мне стало немного не по себе. Я же пришёл без какой-то группы людей. Говорю ему: «Андрей, я максимум, что могу – лично приезжать, если какой-то конфликт или что-то такое, и уже спокойно разбираться в ситуации, и, конечно же, помочь, чтобы тебя никто не трогал, ведь ты – на службе и ни при чём».

Мы договорились. Андрей сказал, что будет оставаться в здании, где размещалась государственная охрана, и наберет в случае чего. Он отдал мне автомобиль, на котором мы до этого ездили, и я начал ездить по территории – люди уже заходили. Я объяснял народу ситуацию – всё открыто, необходимо организовать охрану и дождаться каких-то государственных, – так и говорил «каких-то», потому что сам не до конца понимал, кого именно: милиции нигде не было, внутренние войска все были подавлены, разбежались по частям. Я думал, придут какие-то депутаты, представители партий, которые были на Майдане, или военные…

Задача стояла – довести до людей ситуацию и найти добровольцев. И такие люди были. Я, образно, ставил их на «пост» – стой здесь и смотри, чтобы отсюда никто не выходил. Обменялись номерами. Я так людей и записывал, например, «Гараж». У меня до сих пор в памяти телефона остались такие номера.

– И вас люди слушались?

– Да, абсолютно. Никто не знал, что делать. Все думали, что я точно знаю, что делать. Ждали, что кто-то будет командовать. А никого такого не было. Боялись что-то делать, а мне-то чего бояться? Ситуация была критической. К тому же у меня не было цели что-то украсть, вывезти или стать комендантом – собственно, о чём и разговор. Я увидел, что такая ситуация и начал расставлять людей. А здесь уже толпы были – тысячи сразу начали ломиться.

Все дома удалось перекрыть активистами-журналистами. Никто никуда не зашёл. Мы ждали вечер, надеясь, что кто-то придёт.

– Кто-то пришел?

– Приходили какие-то политики, говорили – ждите, скоро придут с Майдана, они знают, что делать. Окей. Мы, что могли сделать – сделали.

Наступил вечер, «Самооборона» зашла, сотники подъехали и начали разбирать объекты – здесь, например, «31 сотня», «Пеньки» – это была «3 сотня», «афганская сотня» забрала себе объекты. Таким образом, наступила ночь, здесь – «Самооборона», «Правый сектор» занял гаражи, журналисты нашли документы – все там. Здесь на ночь осталось более тысячи человек.

Ночью уже вошли внутрь. Я понял, что какими бы честными люди не были, есть часть людей, которые будут думать, что вынести. Я, решая чисто хозяйственные вопросы от того, где включается электричество, до того, что делать с газовыми котлами, понял, что нужно все центральные КПП взять под контроль в плане размешивания людей на разные группы, чтобы там не стояла одна какая-то сотня, а как можно больше – активисты, журналисты, «Правый сектор», и тогда минимализируется риск, что произойдёт сговор и кого-то выпустят, потому что всех выходящих уже проверяли.

И вот так началась первая ночь здесь. «Самооборона» определила между собой коменданта. Я же и понятия не имел, что такое комендант. Я занимался другими вещами – активистами, журналистами, питанием людей и так далее. Утром Олег Патриот, которого самообороновцы выбрали комендантом, говорит, что ему нужно уехать на Майдан, дал мне рацию, объявив всем сотникам, что я остаюсь за него. И вот так я становлюсь комендантом в официальном понимании для всех – волонтеры, «Самооборона», «Правый сектор».

Олег сказал, что вернётся через сутки и будет вести здесь дела дальше. Через сутки он не приехал. Не приехал он и еще через день. А тут всё бурлило и кипело – круглосуточно журналисты, разные непонятные конфликты. Мне приходилось всем этим заниматься, вникать в ситуации, гасить эти все проблемы, а ещё питание людей, где можно поспать… Масса всего.

Это, если вкратце, как я стал комендантом.

– Какой статус у Межигорья на сегодняшний день?

– Такой же, как и раньше – правительственная резиденция Межигорье. А вообще нас же никто не уведомляет. Мы узнаём от журналистов, что там – наложили арест, там – землю отсудили.

ГПУ, например, понимает, что мы выполняем тот пробел в законодательстве, который государство не предусмотрело. Чужое имущество, которое было не описано – законом не предусмотрено, что его должен сберегать какой-то государственный орган. Никаких оснований для этого нет. Так и получается, что мы выполняем государственные функции, ничем не закрепленные законом.

Желание мы проявили неосознанно. Мы не думали, что это затянется на такой длительный период, и что на нас, людей, которые ни при чём, ляжет масса этих проблем.

– И ответственности.

– Конечно. Всем стало очень удобно: «Вот, там есть с кого спросить, пусть занимаются». Но извините, а с кого мы спросим? Почему всё это так затянулось? Кто у нас когда-то спросил с депутатов или с президента за все то, что они врут?

Мы боролись, чтобы они наконец-то начали опись имущества. У нас проблема с той же электроэнергией. Много всего. Простой пример – Сухолучье, которое мы тоже сохраняем, было вообще брошено. И никому не было интересно, что вообще там. А это всё-таки миллионы долларов имущества, которое разворовывали до писсуаров.

Я, когда пришёл и посмотрел, что стоит тот дом – он не такой большой, но тоже миллионы долларов стоит. Это сам дом, а там ещё целая инфраструктура: поливы, моторы, кондиционеры, другие помещения. Всем было всё равно. Кто виноват? У нас в государстве так принято, что не с кого спросить.

– Так что же получается, за три года ничего не изменилось?

– На сегодняшний день единственное, что поменялось за три года – наконец полностью описали движимое имущество. Недвижимое – строения, земля – уже были описаны. [Движимое имущество] Полгода описывали. Сейчас идёт процесс наложения ареста, и дальше уже будут судебные дела по имуществу. Ситуация такая, что оно должно быть отсужено судом в пользу государства, а уже тогда Кабинет министров, согласно постановлению Верховной Рады, может распоряжаться этим имуществом и передавать куда нужно.

Но, здесь есть одно «но». У нас, у вас, у украинцев, нет доверия к честности государственных органов. Все рассказывали, что Межигорье разграбили. По факту, что разграбили, кто разграбил? Дом Пшонки разграбили. А вот сейчас мы проходим, и у нас работают фонтаны, нет вандализма, при том, что в первые дни люди старались даже камешки брусчатки с собой на память взять. Они вытягивали эти камни, а мы брали, резали плитку и обратно вставляли это всё. Приезжают зарубежные журналисты, и не хочется, чтобы они о нашем государстве на фоне Межигорья показали народ как варваров.

Следователи ГПУ сказали, что по документам движимого имущества сохранено где-то на 5 миллиардов гривен. То есть простые люди сохранили движимое имущество, которое можно было вывезти, начиная фонарём и заканчивая фонтаном.

Мы более 500 экспонатов передали в Национальный музей. Чрезвычайно дорогие. Миллионы долларов. Картины, книги, бивни, другие произведения искусства. Специалисты из музея выбирали. В первую очередь они смотрели на культурно-историческую важность. Много экспонатов они вообще знали, говорили – это было куплено там тогда-то за столько-то.

Мы хотели максимально вывезти в музеи, передать государственному органу, чтобы минимально таких вещей осталось. Ведь первые полтора года жёстко было – ночами с пистолетами, автоматами бегали, задерживали. Время от времени кто-то хотел что-то украсть, взломать, пролезть.

Мне кажется, нам высшие силы помогают, видимо, они хотели, чтобы это все сохранилось для нашего государства.

– Сложно вам здесь приходится? Много проблем?

– Да. Вот, например, как мы решили вопрос с отоплением? Здесь всё было на газе. В отопительный период огромнейший расход. На тот период, – сейчас цены поменялись, и я не знаю, – где-то миллион гривен. Это по курсу 8 [грн/долл.]. Мы купили твёрдотопливные котлы, летом-осенью закупаем в лесных хозяйствах дрова. Отопление обходится теперь в 800 тысяч гривен за 5-6 месяцев отопительного сезона. То есть мы сэкономили в восемь раз – это точно, а при нынешних ценах, думаю, и больше.

При этом нам никто не давал возможности платить. За электричество не дают до сих пор. Вода здесь наша, тепло наше, а электричество – «Киевэнерго». Уже третий год получается, что мы, – то ли активисты, то ли волонтёры, – виноваты, что за Межигорье не платится за электроэнергию. Возникает вопрос – а почему с этим к нам? Это наше Межигорье что ли, и мы виноваты? Мы это всё сохраняем для государства, значит государство и должно разобраться со всеми этими проблемами. Но получается, что виноваты мы. Так дайте нам хоть какой-то юридический статус, ведь мы даже платить за электроэнергию не можем, так как это не наше, договор с нами никто не заключает. Что делать?

Если отключат электричество, то сразу начнётся рушится всё, а здесь ещё животные есть, переселенцы с детьми и солдаты, которые приезжают из-за разных ситуаций. Межигорье служит народу Украины. Не конкретно кому-то одному, а кому нужно, начиная от реабилитации бойцов и заканчивая переселенцами – здесь уже 53 ребенка родилось.

– Где вы берете средства на всё это?

– Живем только за счёт пожертвований, благотворительного взноса или на входе, или, вот, экскурсии в Хонке по 200 гривен. За счёт этих денег и содержим, а часть и восстанавливаем, достраиваем-перестраиваем – здесь быстро строили и всё очень некачественно сделано.

– Сколько вообще здесь людей находится?

– Есть община Межигорья – это те люди, которые с первых дней находятся здесь и каждый выполняет свою функцию. И есть работники. Почему мы вообще начали собирать эти благотворительные взносы? Две недели я людей кормил «завтраками». Люди пришли, которые здесь работали. И что делать? Я просил подождать пару дней. Прошла неделя. Люди ко мне с вопросом «Ну, что?». Я опять прошу подождать – кто-то же должен приехать...

Прошла ещё неделя. Никого. Котельщики заглушили котельные, и все разошлись, вплоть до доярок. Бесплатно люди отказывались работать. И что делать? Кто, что знает по сути? Те же котельные – должны быть профессиональные, обученные люди. И такие проблемы начались везде.

Мы собрались общиной и приняли решение поставить ящик, как на Майдане, и на собранные деньги уже будем что-то делать. И, вот, поставили этот ящик. За первую неделю, когда заходили сотни, тысячи людей, мы собрали 35 тысяч гривен. Ну, людям заплатить, а здесь же ещё питание, ещё какие-то расходные материалы. Мы уже видели, что этих денег не хватит.

И мы, ожидая, что кто-то придёт и что нужно дотянуть, приняли решение, что берём 20 гривен за вход (для пенсионеров и студентов – 10 гривен, для малообеспеченных и детей до 10 лет – вход бесплатный). С этого и начали жить. Собирали таким образом больше денег. Например, 200 тысяч гривен. Окей, этих 200 тысяч хватит и на зарплату, и, может, кого-то дополнительно нанять, ведь людей не хватало. Объёмы работ были огромные. Плюс – питание. На тот момент только одной «Смообороны» было больше 300 человек.

Начался захват Крыма. Потом – Донбасс. Сюда начал приезжать «Правый сектор» со всей Западной Украины, а это больше тысячи человек. Мы полтора месяца кормили под две тысячи человек в день.

Кто первый начал помогать, когда все случилось? От нас первые волонтёры на Восток поехали. Военные батальоны первые от нас поехали. Мы первые начали закупать приборы ночного видения, бронежилеты, каски, форму, всё, что было нужно солдатам. Не хочу считать, но с собранных здесь денег мы потратили уже около семи миллионов гривен исключительно на АТО, исключительно на помощь, не на оружие. Плюс ремонт машин, военной техники, покупали машины. Моя политика, и я на ней настаиваю, – все добро нужно делать тихо.

А ещё тогда была весна, объём работ колоссальный. Хотелось сохранить не только имущество, которое можно вывезти. Никто же не считает, но на тот же ландшафт потрачены средства – десятки миллионов долларов. Если бы его запустили, то все эти деньги были бы просто похоронены, и пришлось бы всё восстанавливать, начиная с газона, которого здесь километры.

Ну, казалось бы, газон. Но люди приезжают сюда как в парк, получают здесь позитивные эмоции – есть, где с детьми погулять, где нет битого стекла, мусора, пьяных, наркоманов, бродячих собак и котов. То есть здесь такое место, где человек может спокойно, безопасно отдохнуть, где нет алкоголя – культурно и цивилизованно. Здесь европейский-американский, – называйте как хотите, – кусочек территории, где порядок, куда человек пришёл просто отдохнуть. А чтобы отдохнуть, нужно же сохранить эту массу. Даже просто постричь эти вишни – это сакура, одно дерево которой стоит минимум 10 тысяч долларов. За всем нужно ухаживать.

Летом здесь невероятно красиво. Такого места, где люди могут свободно прийти и отдохнуть, у нас в Украине вообще нет.

– Много людей сейчас интересуется Межигорьем, посещает его?

– Нет. Есть постоянное количество людей, плюс-минус. Зимой в будние посетителей в среднем 50 человек в день, в летний период – 300-500 человек по будням. По выходным в летний период около 3-4 тысяч человек стабильно приезжают.

Всё дело в том, что не очень удобно добираться. Если бы это было в Киеве, то, думаю, было бы все 20 тысяч [посетителей].

– Но от Киева не так и далеко.

– Да, но людям не особо есть как добираться. Мы в этом году общиной приняли решение, что нужно как-то решить вопрос нормального дешёвого транспорта. Мы сейчас этим занимаемся. Люди не могут на частных маршрутках добираться, платя по 100-150 или сколько там гривен. Это дорого. Вход в парк 50 гривен, а добраться – 150. Вообще маразм.

– Какие у вас ещё планы, что делать с Межигорьем?

– У нас планы его сохранить. По максимуму его улучшить. Тот же газон улучшать, ведь хочется, чтобы он был близок к идеалу. Реставрацию Хонки нужно делать – уже лак выгорел. Дорожки переделываем, добавляем. Количество животных увеличилось в 2-2,5 раза.

Но всё равно вот уже четвёртый год как мы живём одним месяцем. Мы только с конца лета, если видим, что никто не торопится передавать его [Межигорье] в государство, то мы, конечно же, планируем закупку на зиму дров, продуктов питания, сена.

Все люди, которые здесь побывали, говорят, что хотят, чтобы это был Национальный парк, куда можно приехать. Людей устраивает всё, как есть – без алкоголя, чисто, аккуратно, контролируемо. Если ещё с каким-то парком сравнивать, то не с чем и сравнить. Та же Феофания. Ну, что там есть? Там даже нормального газона нет – бурьян и одуванчики.

В этом году мы попробуем запустить социальную столовую, где люди смогут прийти, съесть первое, второе, выпить компот в районе 50 гривен. Человек должен иметь альтернативу. Есть бутерброд за 25 гривен – это не серьёзно.

Плюс у нас бесплатный детский лагерь всё лето. Больше двух тысяч детей из семей воинов АТО и малоимущих.

– Со всей Украины?

– 90-95% это Киев и Киевская область. Мы совместно с администрацией [области]. Они предоставляют транспорт, они подбирают всех этих детей, ведь у них есть списки семей АТО, малоимущих. Всё остальное делаем мы – уроки, вожатые, трехразовое питание, материальная база, начиная от палаток и заканчивая тетрадями и так далее. Мы служим народу Украины.

– Вы говорили о животных. Что там со страусами и павлинами?

– Увеличилось [количество]. У нас за зиму четыре страуса добавились. Старый самец, который был при Януковиче, не оплодотворял яйца, и они были все пустышки. Мы ставили их в инкубатор, а они – ноль. А уже молодой подрос за эти годы, и в том году стал полноценным страусом, и вот уже четыре страуса добавились. Козы, коровы, свиньи, косули, овцы – всё увеличивается.

– Как вы считаете, какая судьба уготована Межигорью? Вы же здесь не навсегда.

– Конечно. Я даже не думал, что это так долго будет. Судьба Межигорья… надеюсь, что будет сохранено всё имущество, будет разработан механизм с государственными органами такой, который будет гарантировать, что его не разворуют. Мы такой механизм с Остапом Семераком (министр экологии и природных ресурсов Украины – прим. ред.), с юристами канадской фирмы разработали, план, который используют в мире. А именно: община управляет парком, а государственные органы контролируют, как оно всё происходит. Таким образом община ничего не может неправильно сделать, так как государственный орган спросит «почему так?». И государственный орган не сможет ничего сделать, потому что община скажет «а что это такое?».

Я не хочу сейчас как-то неправильно объяснить, но в юридической плоскости такая практика есть в Канаде, по-моему, Централ-парк в Нью-Йорке подобным способом, вроде как, управляется.

Но, опять-таки, это не мои обязанности и не моя зона ответственности, что будет юридически. Для меня и тех людей, которые здесь находятся каждый день, важно, чтобы это всё сберечь, чтобы оно служило нашему государству, народу и приносило пользу людям.

– Чем вы занимаетесь помимо Межигорья? Вы где-то работаете, владеете бизнесом?

– У меня небольшой бизнес, связанный с перевозкой товаров и людей в Европу, а конкретно – в Италию. Я обычный предприниматель. Пока наши заробитчане там работают, есть посылки, есть поездки, но в перспективе развития в этом нет. Для развития нужно взять какое-то фундаментальное направление. Но о какой фундаментальности может идти речь, если у нас беспорядок в законодательстве, во всех государственных моментах? Как у нас? – не успел открыться, а ты уже должен государству.

Вот «Надзвичайні новини» сказали, что я комендант, потому что зарабатываю [на этом] деньги, накупил квартиры, землю в Новых Петровцах и буду строиться. Мне говорят, чтобы я не обращал внимания, но мне неприятно.

– Так накупили или нет?

– Даже если бы и накупил, я государственный чиновник? Я у государства деньги что ли взял? Но я хочу быть честным, мне нечего бояться. Я говорю – покажите. Может, у моих родителей что-то появилось или у сестры, или у жены, или у моих каких-то друзей? Вы делаете так о чиновниках, но сейчас что-то показали? Нет. Просто сказали. Рейтинги ищут. Я не люблю, когда врут.

– Вы не боитесь, что если кто-то захочет прибрать это всё к рукам, как у нас любят, то с вас сделают рейдеров, преступников?

– Нет, не боимся. В этом плане мы защищены законом, а именно следователями Генеральной прокуратуры. Мы рейдерами никак не можем быть. Это - во-первых. А, во-вторых, всему государство известна ситуация и перекрутить в таком ракурсе не могут. Как тут перекрутишь? Мы захватили для себя? Оно, что наше? Мы не для себя это делаем.

Если бы кто-то и хотел что-то замутить здесь, нас не могут подвинуть отсюда, так как они в шоке какие мы дураки, что за просто так ответственно делаем [здесь свою работу]. Не на перспективу, не за деньги. Кто хочет делать, что делаем мы? За три года никто не сказал две вещи: я хочу на твоё место, и сколько имущества вы сохранили, легко вам здесь? Все спрашивают, где золотой батон и куда тратятся деньги.

Простой пример – почему я здесь комендант. Никто не хотел взять те обязанности и ответственность, которые на мне висят. И это всё на человеческих понятиях. Это не то, что я юридически за что-то отвечаю. Я по-человечески в ответе. Я делал, советовался с людьми и тем самым завоевывал доверие. Те или другие решение принимались только всеми вместе, посоветовавшись.

По сути, у нас здесь такая маленькая Украина в том смысле, что так должны были бы жить люди в селах, ведь если говорить об уровне государства, то село – самая маленькая ячейка. Я не говорю уже о семье. Село – это первая ячейка, с которой состоит государство.

Я ещё раз хочу подчеркнуть, что не Порошенко с Януковичем виноваты, что в селе у вас плохо. Вы сами виноваты, потому что не пришли к председателю сельского совета и не спросили: «Почему у нас так?», не сказали: «А давайте мы вам поможем». Люди аморфны – 25 лет ими никто не занимался, что в итоге мы хотим получить? В итоге и получаем – я не я и хата не моя.

И это правильно, что каждый занимается своей семьей. Но когда есть критические ситуации в государстве, то нужно объединяться, и тогда скорей мы сможем разрулить все эти проблемы.

Беседовал Владислав Недашковский